Санген де Сен-Павен, Дени: «Мадригал принцу Конде» (статья В. И. Пинковского) 

Дени Санген де Сен-Павен (Denis Sanguin de Saint-Pavin, 1600?-1670) – французский поэт, либертен-эпикуреец, аббат. Такое сочетание очень органично для французского XVII века и не выделяет Сен-Павена как личность парадоксальную. У себя на родине поэт не считается крупным автором, последний раз полное собрание его стихотворений издавалось полтора века назад – в 1861 году [1], хотя отдельные произведения неизменно включаются в антологии поэзии XVII века, чем признаётся неполнота литературной панорамы столетия без стихов галантного аббата. В России поэт отчасти известен (переведено несколько эпиграмм), но не изучен: его имя отсутствует в самых подробных литературных справочниках.

В стихотворном наследии Сен-Павена преобладают сонеты, в основном любовные (62 текста), мадригалы (25 текстов), эпиграммы (29 текстов), эпитафии (9 текстов), письма (13 текстов). Жанровый репертуар аббата гармонично дополняют любовные песни (3 текста), рондо (6 текстов), эротическая загадка (enigme), представляющая собой развёрнутую метафору женского тела, и ряд стихотворений других жанров.

Среди стихов Сен-Павена привлекает внимание один текст, посвящённый принцу Конде (Louis II de Bourbon, Prince de Condé, 1621-1686) – «Au Monsieur le Prince» [1, p. 48-49]. По жанру это мадригал, то есть стихотворный комплимент, – форма очень распространённая в придворной и салонной среде. В самом факте обращения аббата Сен-Павена к знаменитому полководцу нет ничего необычного: Конде не только один из самых значимых военных и политических деятелей XVII века, но и очень популярная личность, к тому же нередкий гость в доме Сен-Павена.

Интерес представляет то, как славившийся своей любезностью аббат сумел выразить восхищение адресатом, отчасти потрафив в то же время тем возможным читателям, которые имели основания недолюбливать Конде. Не то чтобы такая манера – двойного освещения – была несвойственна Сен-Павену, как раз наоборот (об этом ниже). Просто в данном случае поэт проявил особенную тонкость в приёмах, так что полнота смысла обнаруживается не сразу, как это должно быть в жанрах, подобных мадригалу (например, в эпиграмме), а нуждается в реконструкции:

 

Quand on parle de vos exploits

Et dans l’amour et dans la guerre,

On vous compare quelquefois

A celuy qui donna des lois

Au maistre de toute la terre.

De vostre honneur je suis jaloux.

Ce parallele me fait peine:

Cesar, à le dire entre nous,

Fut bien aussy galant que vous,

Mais jamais si grand capitaine.

(Когда говорят о Ваших подвигах в любви и на войне, Вас иногда сравнивают с тем, кто стал примером для всякого земного властителя. Я ревностный защитник Вашей чести. Такое сравнение для меня мучительно: Цезарь, между нами говоря, был так же галантен, как Вы, но никогда не был столь же великим полководцем. (Перевод здесь и далее наш. – В. П.)).

 

На первый взгляд смысл стихотворения совершенно ясен: с почтительностью, но без подобострастия, даже с долей дружеской фамильярности автор возносит Конде выше Цезаря. Возвышение в последнем предложении Конде-полководца над полководцем же Юлием Цезарем небесспорно, хотя ни у кого не могло возникнуть сомнения в самой допустимости сопоставления двух этих военачальников: уже первая победа совершенно неопытного двадцатиоднолетнего принца над испанцами под Рокруа (1643 г.), когда была погублена полуторавековая репутация испанской пехоты как непобедимой, показала незаурядность военного дарования Конде. Последующие победы доставили принцу почётное имя «великий Конде» (grand Condé).

Сложнее обстоит дело с «галантностью» обоих персонажей. Слово galant в XVII веке было более многозначным, чем сейчас («Словарь Французской академии» (1694 г.) фиксирует 9 значений [2, p. 508]). Оно означало, например, искушенного в своём деле профессионала («un homme, habile en sa profession»). Вряд ли этот смысл подразумевается Сен-Павеном, контекст мадригала явно указывает на любовную сферу. В соотнесении с этой сферой galant указывает на ищущего успеха у дам мужчину или на любовника замужней дамы, а также возлюбленного девицы, не имеющего серьёзных намерений, то есть не собирающегося вступать с ней в брак. Репутация принца Конде и Юлия Цезаря соответствует этому значению.

Однако основными для слова galant смыслами являются – благовоспитанный (honnet), учтивый, вежливый (civil), общительный (sociable). Эти значения связаны со смыслом, к которому подталкивает контекст мадригала. Собственно, и трудно себе представить обольстителя, не обладающего перечисленными качествами. Однако, кроме контекста стихотворения, существует ещё контекст жизни. Он не может не влиять на восприятие текста.

Цезарь, по суммарному отзыву современников, скорее отличался обходительностью и гибкостью в общении [3, с. 3-40] (разумеется, не только с женщинами). Вряд ли этого не знал Конде, очень прилично образованный по меркам своего времени, владевший латынью настолько свободно, что ещё в коллеже написал сборник латинских стихов и пьесу на латыни. (По образованности Сен-Павен и принц – на равных: оба учились в коллежах иезуитов, отличавшихся полнотой и основательностью обучения (вместе с Сен-Павеном учился Р. Декарт)). Вольтер, которого трудно заподозрить в симпатии к главному фрондёру, пишет о принце: «…он не показался бы несведущим ни в одной из наук, ни в одном из искусств» [4, p. 425]. Повторим: трудно допустить, чтобы Конде не имел хотя бы самого расхожего представления о личности знаменитого римлянина, чтобы не иметь возможности сопоставить её со своей. Сделал ли он это, неизвестно. Скорее всего нет – в силу характера.

Характер принца Конде в значительной мере определялся тем, что французский историк начала ХХ века назвал «опьянением своей гордыней» (l’enivrement de son orgueil) [5, p. 15]. Впрочем, заносчивость и грубость принца не являлись чем-то исключительным в аристократической среде его времени. Согласно А. Женетьо, при Людовике XIII и на момент Фронды «большая часть аристократов ещё не была учтива в беседе и сохраняла дерзкие и развязные манеры военной среды»[6, p. 178]. (При первом из Бурбонов, Генрихе IV, двор, по многочисленным свидетельствам, просто напоминал военный лагерь, а это время непосредственно предшествующего принцу поколения).

Как бы то ни было, в сравнении «галантности» Цезаря и Конде объективно присутствует «укол» в сторону последнего. Сознательно ли это сделано поэтом в данном случае, мы не знаем. Однако знакомство со всем корпусом текстов Сен-Павена убеждает в органичности для его манеры сочетания комплиментарности и колкости. Для аббата-либертена характерен особый вид объективности, нечто вроде прикрытой любезностью цинической откровенности порочного человека, не верящего в безгрешность других и при случае на неё указывающего. Сам Сен-Павен никогда не скрывал своих пороков и особенно главного из них – сладострастия, направленного как на мужчин, так и на женщин. Человек церкви, он имел незаконнорожденного сына, игнорировал церковные службы, смеялся над почитанием святынь. При всём том Сен-Павен никогда не преследовался властью (стоит вспомнить, что один из друзей юности аббата поэт-либертен Т. де Вио за подобные прегрешения был приговорён к смертной казни, ожидание которой подорвало жизненные силы де Вио).

Можно предположить, что мягкость со стороны власти в немалой степени объясняется тем, что Сен-Павен, несмотря на испорченность, сумел создать о себе самое благоприятное впечатление. (Историки литературы называют его un libertin décent [7, p. 258], что можно перевести нейтрально как «умеренный вольнодумец», и как – ближе к двойственной натуре аббата – «благопристойный распутник»). Качество, которое принято называть «лёгкостью характера», особенно проявилось в последние годы жизни старого грешника: физически немощный (Сен-Павен был горбун), практически обездвиженный запущенной подагрой (слуги носили старика в кресле), аббат был всё так же гостеприимен, остроумен и обходителен. Учтивость как будто легитимизировала аббатовы пороки – за неё Сен-Павену прощалось всё.

Пользовавшийся снисходительностью власти, Сен-Павен платил ей и миру в целом тем же – в своей манере: видя и называя пороки других, он не терял расположения к их обладателям. Почти все поэтические высказывания Сен-Павена о реально существовавших людях (в том числе известных исторических лицах) содержат указания на их недостатки, но эти недостатки заслонены достоинствами, преувеличенными вежеством аббата.

О кардинале Ришелье сказано в его эпитафии: «творил зло, но только для блага» [1, p. 107], кардинал Мазарини в посвящённом ему мадригале представлен только жертвой чужих интриг, а не искусным создателем собственных, но слово «интриги» произнесено, и рядом с именем Мазарини оно порождает предсказуемые и вполне определённые (по принципу удивлённого возражения: а сам-то он?) ассоциации в сознании современников (достаточно вспомнить сотни сатирических «мазаринад», направленных против непопулярного в народе первого министра): «Когда думаешь о бесконечной усталости от стольких интриг, которые направляли против тебя неблагодарные…» [1, p. 47].

В сонете, обращённом к Людовику XIV, Сен-Павен превозносит военные победы короля, а заканчивает характерным для его манеры двойственным по смыслу пожеланием: «В Европе всё покорено. Если ты хочешь продолжить свои победы, создай себе новых врагов» [1, p. 38]. Это и хвала, и намёк на то, что трудно признать хорошей политикой умение наживать врагов, даже если победы над ними приносят военную славу.

Абсурдно предполагать, что Д. Санген де Сен-Павен искал неудовольствия тех, к кому обращался в своих стихах. Для этого он был слишком эпикуреец, «имевший только одно желание, – провести свои дни в сладкой беспечности» [8, p. 292]. К тому же он был le galant homme в сугубо придворном понимании, что означало следующее: «Галантный человек обладает умом и знает свет; в любых обстоятельствах он имеет вид настолько непринуждённый и естественный, что как бы ни была трудна ситуация, он выходит из неё без усилия и с деликатностью, словно ничего ему не стоящей» [9, p. 570].

У Сен-Павена был, если можно так выразиться, «галантный ум», не столько глубокий, сколько ловкий, то есть, в сущности, способность понимать неоднородность света и, учитывая её, уметь свету нравиться. Нравиться не означает говорить только приятное («я хочу нравиться без лести» [1, p. 95]). Это означает говорить так, чтобы в одном и том же тексте один увидел хвалу, а другой с удовольствием обнаружил резкие выпады. В стихотворении, обращённом к своей Музе, поэт так характеризует направление ума («tour d’esprit»), вошедшее в моду («à la mode»): «серьёзное и шутливое трактуется … так тонко, что в том и другом обнаруживают сотню красот (cent beautés)» [1, p. 92]. Ловкость поведения неотделима от ловкости словесной, и галантная поэзия оценивается не по искренности и силе чувства, не по глубине мысли, а по остроте, тонкости (понимай: двусмысленности), лёгкости и слаженности выражения.

Стихи аббата не публиковались при его жизни, но ходили в придворной среде в рукописных копиях, причём особенной популярностью пользовались как раз эпиграмматические произведения – собственно эпиграммы, мадригалы, эпитафии, даже сонеты (в понимании XVI, а по инерции и XVII века всё это разновидности эпиграммы – из-за обязательной острой мысли (la pointe) в конце текста [10, p. 47-53]). Именно эти стихи способствовали известности Сен-Павена как bel esprit, то есть остроумца.

Такая известность не зарабатывается текстами, лишёнными «соли», – только хвалебными, только печальными, то есть однородными по тону. Совсем не случайно одно из обозначений остроумия во французском языке – la sel (соль). Но «соли» не должно быть много, иначе она сама придаст высказыванию вкус монотонности, в то время как её назначение – создать мгновенный контраст с основным течением мысли или эмоции. Для этого достаточно крупицы (ещё одно французское выражение – grain de sel (крупица соли, т. е. остроумие)). Такими крупицами, порой почти неощутимыми, как в мадригале принцу Конде, отличается стиль галантного французского остроумия XVII-XVIII веков, распространившегося по Европе и вызвавшего, уже с позиции иной культурной моды, улыбку Пушкина в «Евгении Онегине»:

Тут был в душистых сединах

Старик, по-старому шутивший:

Отменно тонко и умно,

Что ныне несколько смешно.

 

Литература

1. Recueil complet des poésies de Saint-Pavin. – P.: J. Techener, 1861.

2. Le dictionnaire de l’Académie françoise, dédié au Roy: 2 vol. T. 1.– P.: Vve J. B. Coignard et J. B. Coignard, 1694.

3. Утченко С. Л. Юлий Цезарь. – М.: Мысль, 1976.

4. Voltaire. Siècle de Louis XIV // Oeuvres de Voltaire; T. 19-20; T. 19. – P.: Firmin Didot frères; Werdet et Lequien fils, 1830.

5. Bernard J. Le grand Condé et la vie militaire en Berry. – Bourges: Impr. de M.-H. Sire, 1914.

6. Génetiot A. Les genres lyriques mondains (1630-1660): etude des poésies de Voiture, Vion d’Alibray, Sarasin et Scarron. – Genève: Droz, 1990.

7. Perrens F.-T. Les libertines en France au XVII siècle. – P.: L. Chailley, 1896.

8. Charbonnières A. de. Élémens de l’histoire de la literature française, jusqu’au milieu du XVII siècle. – P.: Éverat, Delaunay, Mme Jacob, 1818.

9. Lathuillere R. La préciosité. – Genève: Droz, 1966.

10. De Laudun d’Aigaliers, P. L’art poétique françois. – P.: A. Du Brueil, 1598.

11. Пинковский В. И. Мадригал Д. Сангена де Сен-Павена принцу Конде // Северо-Восточный научный журнал. – 2011. – № 2 (8). С. 6–8.

В. И. Пинковский

 

Этапы литературного процесса: Новое время: XVII век. — Теория истории литературы: Жанры. — Персоналии: Французские писатели, литераторы. — Историко-культурный контекст: Культура. — Библиография и научные приложения: Научные приложения.